– Но почему вы ощущаете такую сильную боль, Александр, и неужели вам никак нельзя помочь, облегчить ваши страдания? – Вопрос сорвался с губ Бьерна Ларсена, и он даже вперед подался, ожидая ответа.

– Как… как вы не понимаете?.. Ольга, вы должны понять, объяснить им… Или нет – я сейчас приоткроюсь… чуть-чуть… выпущу тысячную или даже миллионную часть боли… и вы не будете больше… задавать глупых вопросов.

Будто сдвоенная черная молния сорвалась с глаз Зорова, и всех присутствующих окатила, испепеляя души и разрывая сердца, волна такой БОЛИ… все вокруг почернело… время застыло, спрессованное в пепел…

Кончилось все так же внезапно, как и началось. Только стонали тягучим послезвучием расстроенные струны душ, которых раскаленным смычком коснулось чужое страдание такой немыслимой силы и остроты.

Зоров лежал в прежней позе, отвернувшись к стене.

Де Виньон, Чалмерс, Ларсен, Шароши, Эйфио, Троекуров и Ли Фунг тихонько вышли из каюты. Последней покинула ее Ольга Уинсток-Добровольская, задержавшись на пороге и долгим взглядом прощаясь с Зоровым. В ее глазах стояли слезы.

– Я догадывалась, какого рода боль терзает Зорова, – тихо произнесла Ольга, когда они вновь сели за стол в “кают-компании”. – Любовь его и Джоанны, трагически оборвавшаяся смертью девушки, в которой Зоров винит себя… воистину великие страдания постигли его! А теперь все это помножено, возведено в степень нечеловеческих возможностей.

– Чем больше душа и сердце, тем острее они ощущают боль утраты и груз вины, – задумчиво заметил де Виньон. – А душа и сердце Зорова распахнулись в бесконечность… Вы обратили внимание на его глаза?