Потом Гэбриэл небрежно осмотрел пленника. Половину времени занял осмотр тонких и прочных веревок, которыми тот был связан. Его меньше всего волновало состояние здоровья их долгожданной добычи, тем более, что в скором времени добыче предстояло обратиться во прах под лучами солнца. Не позднее, чем следующим днем, как решила Гарет. Тянуть с этим не было никакого смысла - Торвальд был опасен, Торвальд был приговорен и обсуждать это никто не собирался.

На суде бессмертных не было адвокатов и прокуроров, присяжных и свидетелей. Редко, не чаще двух раз в тысячелетие происходило что-нибудь, требующее от Гарет решений, и она выносила его - жестоко, не задумываясь. Выживание всех значило много, жизнь одного не значила ничего. Эти правила она помнила со времен своего детства, с которых прошло не одно тысячелетие. И теперь, не колеблясь, едва услышав от Гэбриэла историю стычки с Торвальдом, она коротко сказала:

-Смерть

И жестоким блеском отразился в ее глазах свет настольной лампы, и впервые Гэбриэл понял, насколько она стара и жестока, насколько вне всех законов и правил, кроме одного - выживания своего рода - стоит она. И насколько она сильна своей жестокостью и решительностью, сильнее многих из них, потому что слово справедливость ей ведомо только в одном смысле - ее справедливость, а слово закон - только в древней трактовке "око за око".

Это было странно даже для Аллена, который был не так уж и молод по меркам бессмертных, который был холоден и суров ко всем, кроме своих друзей. Это было странно для Гэбриэла, который никогда не стеснялся убивать для пищи или защиты. Это было почти невыносимо для Кевина, который был человеком конца двадцатого века, с его немыслимо мягкими законами и моралью, превозносящей гуманность и милосердие превыше всех благ.

Но это было Законом Гарет - законом, высшим для всех них.

Аллен спал, не чувствуя ни боли, ни жара от всех странных процессов, что происходили в его организме. Он спал сладким сном под воздействием уникального наркотика, который производило его собственное тело, и этот сон был слаще и радостнее, чем сон, подаренный любым варварским препаратом, которые изобретало человечество многие годы.