Но даже в этом сне была боль - не физическая, но душевная. Он видел во сне Торвальда, таким, каким увидел его впервые - очаровательный подросток с глазами затравленного оленя, с неловко-грациозными движениями и потаенным страхом в каждом жесте. Дитя улиц, странноватое и дикое, жестокое и одинокое - мальчик, которого он так неловко хотел сделать совсем иным. Смыть грязь подворотен и липких прикосновений, научить быть честным и веселым, свободным и сильным. Торвальда, который не был еще его творением, а был капризным подростком, навязавшимся ему в спутники мокрым зимним вечером несколько лет назад, вычислившем его секрет и умолившим его сделать его равным себе.

Он видел вновь мальчика, которого творил, даря ему свою кровь и сидя у его постели в полумраке, с опаской и тревогой наблюдая за его изменениями. Мальчика, который не расслаблялся даже во сне, всегда готовый отразить удар, который ему никто не собирался наносить. Удар, который он ожидал всегда и от всех, и бил первым даже тех, кого бить не имело смысла.

И, проснувшись резко и преждевременно, он понял - казни не будет. Или он сам шагнет под лучи солнца вместе с ним - своим проклятым творением, восставшим против творца.

Гэбриэл задумчиво наблюдал за пленником. Ненависть, которую он привык испытывать, слыша это имя, отходила на второй план. Теперь ему было жаль глупого и злого мальчишку, который не мог жить в мире ни с собой, ни со всем миром. Он удивленно думал о том, что жалость впервые за много лет напомнила ему о себе, об этом странно щемящем состоянии, когда поступки утрачивают логичность, а сердце становится не органом, перекачивающим кровь, но чем-то большим и даже неприятным в своей нервной пульсации.

Ему не было жаль ни своих жертв, ни всех остальных. Недавняя напрасная кровь - глупая смертная женщина по имени Франсин - никак не мешала ему жить дальше. А вот то, что предстояло сделать ему через несколько часов, вызывало в нем отвращение.