И еще небольшой доход давали рассказы, которые мне удавалось продать мужским журналам вроде «Кавалера», «Горожанина» и «Адама». В те дни и речи не шло о писательстве, и любой отзыв о моих сочинениях имел не меньшую ценность, чем шикарные кредитки «Тексако». Истории эти, если продавались (а это было не всегда), были просто способом заработка. Я рассматривал их как пиньяты, которые я разбивал, даже не используя воображение. Иногда они разбивались и высыпали несколько сотен баксов. А иногда не разбивались.

К счастью, я поверил себе, когда сказал, что проживу чрезвычайно счастливую жизнь, если моя работа будет одновременно и моим увлечением. Я изливал себя в рассказах, взрывался ими. Они приходили один за другим, как хиты на AМ-радиостанциях, которые всегда играли в студии-прачечной, где я писал их.

Я писал их быстро и увлеченно, иногда останавливаясь, чтобы переписать некоторые места, и мне никогда не приходило в голову, откуда они приходят, или чем структура хорошего рассказа отличается от структуры романа, и какие есть особенности разработки персонажей, предысторий и временных рамок. Я летал над сидением, не нуждаясь ни в чем, кроме интуиции и своей детской самоуверенности. Мне нужно было только, чтобы они приходили. Я волновался только об этом. Естественно, мне никогда не приходило в голову, что написание рассказов – это хрупкое искусство, которое может забыться, если не пользоваться им постоянно. И себя я тоже не чувствовал хрупким. Напротив, многие рассказы были похожи на бульдозеры.

Многие наиболее продаваемые романисты Америки не пишут рассказов. Не думаю, что это вопрос денег; финансово успешные писатели не думают об этой стороне дела. Может быть, когда мир писателей, зарабатывающих исключительно романами, уменьшается до, скажем, семидесяти тысяч слов, у них начинается что-то вроде клаустрофобии. Или может эта миниатюризация просто сбивает их с пути. В жизни много вещей, напоминающих езду на велосипеде, но написание рассказов к ним не относится. Писать рассказы можно и разучиться.