- Само собой, самым большим злом было то, что другие страны воевали с нацистами, - процедил он сквозь зубы.

Бирди поставила сумку на сливной бачок и стала в ней рыться.

- Конечно, - ответила она. - Я же не говорю, что людей, которых они брали в плен, не нужно было освобождать. Если такие пленные вообще существовали. Ты ведь знаешь, что представляет собой пропаганда в военное время. Через... сколько же лет прошло?... через пятьдесят лет разве можно, в самом деле, поверить, что какие бы то ни было человеческие существа могли вести себя подобным образом? Честно говоря, я в это не могу поверить.

- А я могу. Я знаю, что такое исторические свидетельства. И я знаю, как люди ведут себя сейчас. Например, совершают чудовищные преступления.

- Да, да, дорогой, но неужели ты не понимаешь? Предположим, эти ужасные вещи действительно были реальными. Или давай будем более реалистичными и подумаем о тех проступках, которые случаются в наше время, которые, да, я знаю об этом, все же совершаются... бедными, сбитыми с толку жертвами бесчувственного общества. А теперь предположим, что людей порабощают... или пусть даже гонят как стадо животных в газовые печи, если такое тогда вообще могло произойти, предположим, порабощенные смотрят на завоевателей глазами, полными любви, и говорят: "Вы тоже жертвы. Вы наши братья. Идите сюда, давайте обнимемся." - Бирди оперлась о дверной косяк и посмотрела на него своим долгим фарфорово-голубым взглядом. - Разве ты не понимаешь, каким мог бы быть результат? Разве ты не _ч_у_в_с_т_в_у_е_ш_ь_, как все бы изменилось?

- Кажется, ваш метод лечения не сделал меня лучше, - сказал Бейли, резко дернув плечами.

- Ну, для этого необходимо время.

Бирди вернулась к своему занятию. Она вынула из сумки складной нож, освободила лезвие и стала обрезать корешки лютиков.