Такси начинало обходиться мне дороже, чем я мог себе позволить, но я торопился. Водитель повез меня по Мэйн-стрит, главной улице, прямо в Центр. Улицы ночного города были полны шумных парочек, молодых девушек, подростков и молодых людей, которые группками по двое и трое искали удачных встреч. Их яркие галстуки развевались как знамена. Весна журчала в сточных канавах быстрым мутным потоком, и люди на улицах двигались, перегруппировывались в медленном, бесконечном танце Бахуса. Мы повернули около гостиницы "Палас" и поехали по улице Клири в северную часть города.

На втором этаже здания Мэк не светилось ни одного окна, а на тротуаре, где умер Дж. Д. Уэзер, не было бронзовой дощечки.

Даже дом его вроде бы не изменился, хотя и оказался меньше, чем мне запомнился. Ничто тут не изменилось - только теперь я не мог войти не постучавшись и никто здесь не встретит меня с радостью. Я поднимался по парадной лестнице, чувствуя, что вот-вот сделаю то же, что делал всегда. Я позвонил и стал ждать. Охватившее меня чувство прошло еще до того, как открылась дверь, уступив место другому состоянию - полузлому и полусмущенному.

Над моей головой вспыхнула лампа, и дверь приоткрылась на цепочке. Через четырехдюймовую щелочку я увидел женщину: тщательно покрытые лаком, завитые каштановые волосы, темные глаза на бледном лице, белая шея над прямоугольным декольте.

- Госпожа Уэзер?

- Да.

- Мне хотелось бы поговорить с вами. Думаю, что вы приходитесь мне мачехой.

Она, поперхнувшись, издала изумленный смешок:

- Вы - Джон Уэзер?

- Да. Можно войти?

- Конечно. Входите. - Она освободила цепочку и отступил", чтобы открыть дверь. - Простите, что держала вас на пороге. Но я в доме одна, и неизвестно, кто может заявиться ночью. Сегодня вечером моя служанка отдыхает.