И разумеется, ничего нельзя было сделать теперь для погибших. Экипаж «Непокорного» и рабочие верфи собрали значительную сумму для помощи их семьям, но даже самая совершенная технология не смогла бы воскресить этих людей.

С каждым новым днем корабль обретал все более законченный вид — как внешне, так и внутренне, — и члены экипажа потянулись на борт, можно сказать, вереницей. Как-то утром, недели через две после несчастья, на борт «Непокорного» поднялся новый лейтенант-коммандер. Он был средних лет, не лишен обаяния и производил впечатление человека, привыкшего командовать, хотя по документам его только что призвали из резерва. Лицо этого человека, несмотря на седеющие усы и бороду, выглядело молодым, а серые глаза излучали ум и юмор, свойственные старому звездоплавателю. На длинном пальце его красовалось кольцо с редким камнем, а новенький мундир, хоть и надетый в спешке, явно шился на заказ и обошелся владельцу в кругленькую сумму.

Брим как раз вышел на палубу подышать свежим воздухом, когда лейтенант-коммандер поднялся по трапу и остановился перед главным люком. Он задрал голову, посмотрел на мостик и пожал плечами, как бы смиряясь с неизбежным. Покончив с этим странным ритуалом, новоприбывший окинул критическим взглядом Брима, словно тот специально вышел, чтобы представиться.

— Меня звать Бакстер Оглторп Колхаун. — сообщил он сочным баритоном. — На «Непокорном» буду вроде как старпомом — так что теперь, мистер Вилф Брим, вы не единственный карескриец на борту.

Сердце в груди у Брима против воли екнуло — за годы учебы в Академии и службы на боевом корабле он уже отвык от специфического карескрийского говора.

— Карескриец? — пробормотал он эхом.

— Угу, сынок, карескриец, поверь, — с ухмылкой ответил Колхаун, — даже ежели ты и забыл родной говорок. Только не жди от меня рассказов о родине — я из этой треклятой дыры так давно сделал ноги, что и сам не знаю, что там творится. Знаю только то, что от этого места лучше держаться подальше. Всегда!