Один из датчан, случайно обернувшись, заметил бегущего на него Ганса и сунул в кобуру, притороченную к седлу, разряженный пистолет. Ганс выставил перед собой пику, готовый встретить кавалериста. Только сейчас, неподвижно стоя в ожидании, он обнаружил, насколько устал и испуган. Его всего трясло, баварец боялся выронить пику или нанести неточный, слабый удар.

Датчанин медленно двинул лошадь вперед. Он держал оружие готовым равно как к обороне, так и к защите. Сегодня Ганс уже видел как клинок меча рассекает древко пики, оставляя пехотинца с бесполезным обрубком в руке, беззащитной жертвой для кавалериста. Остальные датчане не двигаясь, смотрели на Ганса и его противника, негромко смеясь и переговариваясь на своем языке.

Баварец пытался крепче сжать пику. Всадник неумолимо приближался. Гансу уже было отчетливо видно его лицо под морионом — датчанин усмехался, уверенный в своей победе.

Глаза в самый последний момент выдали кавалериста — он бросил быстрый взгляд поверх головы Ганса. Баварец попытался оглянуться, чтобы узнать что там сзади, когда волной звука налетел неслышимый до этого из-за стука крови в ушах топот копыт. Что-то тяжелое обрушилось сзади на шлем пикинера, выбивая землю из-под его ног. Мир вокруг баварца завертелся и погас.

Спина и бока жутко ныли, казалось нет ничего на свете, что заставило бы Ганса пошевелиться. Но именно боль привела баварца в чувство, он открыл глаза. Удар по голове тут же дал о себе знать — в глазах все плыло, а череп собирался расколоться на части.

— Я жив! Господи, я жив! — пересохшие губы отказывались слушаться, и Ганс буквально пропихнул сквозь них эти слова.

Его схватили за руки — баварец не видел кто, он с трудом различал лишь смутные фигуры — и грубо подняли на ноги. В глазах прояснилось, и он вроде бы разглядел знакомых ему людей — Петера, капитана Бонгарда, Фрица, которые помогали ему.

— Спасибо, родненькие. Спасибо, господин Бонгард, — Ганс не переставая шептал слова благодарности спасшим его товарищам.