Издевательский смех и говор на непонятном языке был ему ответом. Фигуры сослуживцев и капитана развеялись, и первое, что баварец увидел, было лицо склонившегося к нему человека. Черты лица были знакомы пикинеру, но откуда, он сказать не мог. Человек в левой руке держал снятый шлем, правой он приподнял за подбородок голову баварца, повернул ее налево, направо, удовлетворенно хмыкнул и отрывисто что-то сказал на своем наречии.

Ганса потащили куда-то. Ноги он волочил по земле, благо держали его крепко. Попытавшись приподнять голову самостоятельно, он увидел как его выносят из горящей деревни. Баварца волокли еще немного, но куда, он больше не смотрел — вновь опустил взор и лишь наблюдал, как под ним проносится земля. Спустя несколько минут тащившие его кавалеристы остановились и отошли в сторону, брезгливо отряхивая руки. Ганс с трудом устоял на ногах, чувствуя как его всего выворачивает наизнанку.

Рядом с ним стояли другие пережившие бойню пикинеры. Их оказалось всего четверо, одним из них был Петер. Капитана Бонгарда среди них не было. Чуть поодаль стояли жители горящей сейчас деревни. Тихо шепчась, они переговаривались друг с другом. Какая-то женщина в глубине толпы громко причитала и плакала. Ганс услышал слова молитвы и отыскал взглядом того, кто ее читал — шульц, староста деревни, покрытый спекшеюся кровью, стоял отдельно от других крестьян.

Глава кавалеристов, тот, что осматривал Ганса, встал перед пленными, все еще держа в руках шлем, и заговорил на ломанном немецком:

— Кто командующий этого сброда? — он ткнул пальцем в пятерых выживших пехотинцев.

Молчание. Затихли даже кузнечики, что до этого не умолкая стрекотали в траве.

— Кто есть офицер?! — рявкнул датчанин. Голос его сделался злобным, и Ганс вспомнил, где он видел кавалериста. Это был тот самый всадник, который первым ворвался в деревню во главе рейтарского отряда.