– Отыщем с Божьей помощью. - Шинель на отце Михаиле болтается, как ряса цвета полыни.

Они идут строем. Маршируют мимо здания изолятора, огибают площадь перед административным блоком - грот-мачта пустого флагштока застыла в пионерском салюте. Каптёрка. Ворота. В луже у калитки среди рябиновых листьев плавает луна. Инженер оглядывается: футбольное поле скрыто за серыми стенами первого корпуса, но ему достаточно того, что он может видеть. Там, над мокрой крышей неровно колышется сдутый пузырь дирижабля. В темноте он кажется густо-чёрным, но Инженер знает, что пятьсот занавесок из каландрированного капрона, сшитые в единое полотно, днём опять станут яркими - яркими и алыми, как паруса.

– Встречаемся здесь в полдень, - командует Милка и срывается с места. Последний раз Милка так бегала ещё в школе, когда участвовала в общегородском марафоне.

– На Кубе всегда жарко, - чихает Лев Соломонович и потуже заматывает на шее офицерское кашне цвета полыни.

– Увидим с Божьей помощью…

Милка привела отца Михаила из деревни. Он побирался на ступенях сельмага. Нет. Он не просил ничего, а просто сидел, щурясь на солнце, и радовался. У ног его хрустела картонная коробочка, в коробочке было пусто.

– А за день хоть один человек подаст - считай, огромная радость. Подумай, дочка, - он семенил вслед за Милкой и болтал, не умолкая, - придёт человек домой, а на душе у него благодать, потому что он сегодня добро сделал. У меня пенсия есть - хватает, и детишки раньше помогали. Сын всё ругался, зачем, мол, отец, нас позоришь? А я ему поясняю, что тут не в деньгах дело, а в милосердии. А он меня под замок. Я окошко разбил и ушёл, прям как колобок. Нельзя мне взаперти. Ведь иначе кто людям покажет, какие они хорошие. Как? Любовь и милосердие в каждом есть, только пуганые они. А я вроде наживки для души.

Вечером отец Михаил похлебал супу, промокнул горбушкой надпись «Общепит» и проговорил задумчиво: