Больше я их не видел.

Долго стоял я в раздумье, но так ничего и не понял. И тут меня озарило, можно же у пней спросить, что же тут происходит. Они как раз на полянку вернулись и на прежние места зарываться стали. Отыскал я своего знакомого, подсел к нему и начал выпытывать. Пень повздыхал, повздыхал, и тут его прорвало. История оказалась печальная, и даже немного жуткая. Вот что я узнал.

Никто уже не помнит когда, но в незапамятные времена шевельнулась у молодых дубков мысль, затем вторая, и пошло, и пошло. Одна беда — ствол большой, веток да листьев много, мысли растекаются, никак их воедино не соберешь, да толком не поразмыслишь. А тут другая напасть — то ветка отсохнет, то гусеницы листву обгрызут, а в каждом листочке что-нибудь да есть. Осенью так вообще на глазах глупеешь, ветер как дунет, мысли так и разлетаются в разные стороны. Но нашелся гениальный дубок, решил мысли воедино собрать, к корням поближе, где надежней. Собрал, получилось, да так у него после этого мысль взыграла, что понял он, надо их и дальше в одном месте копить, да желудям наказать, чтобы когда в рост пойдут, мысли при себе держали, да по стволу не размазывали. С тех пор и пошел род дубовый умнеть да умнеть. Потихоньку научились меж собой разговаривать, друг и друга ума-разума набираться. Каждый свой ум у корней складывал, и начал тот ум принимать форму то ли ореха, то ли желудя большого. Кто умнее, у того и желудь под корнями больше. А чтоб червяк его какой случайно не попортил, самые умные свои умы в основание ствола переместили.

Дальше — больше. Каждый год на дубе много желудей созревает. Обычных, конечно. Но ведь каждому надо немного ума отдать, к осени опять глупеть начинаешь. посовещались дубы и решили — чем сотню туповатых желудей плодить, лучше десяток покрупнее, да поумнее.