Триумф осел прямо на булыжную мостовую, прислонясь спиной к стене, и осмотрел нечто зажатое в протянутой руке.

— Галл? Галл, не уходи! — слабо крикнул он. — Ты ухо оставил.

Человек в черном важно прошествовал через двор к распростертому пьянице.

— Агнью, — выдавил Руперт, затуманенными глазами разглядывая подошедшего, — Галл забыл ухо.

— Именно так, сэр.

Сэр Руперт кивнул, положив руку на кровоточащую щеку:

— Агнью, кажется, лучше послать за доктором.

— Я бы охотнее послал подальше вас, сэр, — по зрелом размышлении пробормотал слуга.

В тот самый момент, когда лэрд Бен Фи во дворе Читти расстался со своим левым ухом посредством новейшей картофелечистки, шесть дней непрерывного ливня подошли к концу. Истощенные облака, выжатые досуха, с изрядным раздражением, но почти без сил уползали в сторону Шуберинесса и моря. Плачущее солнце, бледное, словно коптящая свеча, появилось над лондонским Сити. Настроение города тут же переменилось.

Едва схлынул потоп, в Лиденхолле снова раздались голоса торговцев, с чрезмерным воодушевлением заключавших новые сделки. У шлюзов Гиббона, на набережной, служащие Гильдии Водохранилищ и Труб откинули капюшоны непромокаемых плащей и обменялись понимающими, профессиональными взглядами, в которых читалось облегчение. В конюшне, примыкавшей к «Верховой Кобыле», проснулся Малыш Саймон и буквально через несколько секунд напряженных раздумий сумел вспомнить свое имя.

Город отряхивался от влаги. Окна потрескивали, высыхая, в разбухших деревянных рамах. Мокрые башмаки водружались на очаги. Жители кварталов, где было больше всего сточных канав, начали вычерпывать воду из домов с беспечной лондонской радостью, которую называли «духом блица» еще со времен воздушных атак в эпоху Прусского Возвышения. Болотные миазмы, проникшие в каждый уголок города, начали уступать место ободряюще знакомому аромату отбросов. На Кембриджской площади прохожие аккуратно обходили выброшенного потоком морского окуня, который хватал последние глотки воздуха, лежа на мостовой.