На дорогу я выскочил метрах в двухстах от плененного попа. Конники продолжали ругаться в лесу. Их крики то приближались, то удалялись, так что было непонятно, где они находятся. Добежав до священника, я более ли менее восстановил дыхание и даже оценил смешные стороны положения напарника. Алексий, связанный по рукам и ногам, пытался уползти с дороги, и весь, с ног до головы, вывалялся в грязи.

Я перерезал ятаганом его путы и помог встать на ноги. Поп свирепо вращал глазами и, забыв о христианском смирении, крыл «супостатов» последними словами. Кроме привычных русскому уху оборотов, в его проклятия вкрадывались тюркские ругательства и старославянские выражения.

— Как ты, отче? — участливо спросил я иерея.

— Убью иродов! — закричал он, выплевывая набившуюся в рот землю.

«Ироды» все еще продолжали гоняться за мной по лесу, и убивать пока было некого.

— Может быть, сделаем ноги? — спросил я, машинально употребив малопонятное выражение.

— Ну, уж нет! — рявкнул батюшка, — Ты, если хочешь, делай, а я останусь потолковать с иудами. Мне не за себя, мне за Господа обидно! — плачущим голосом докончил фразу Алексий.

— А мне показалось, что ты давеча оробел? — не удержался я от подначки.

— Мне грехи биться не велят, — серьезно пояснил священник. — Я зарок давал еще в мамелюках не лить христианской крови, да видать...

— Все-таки нам лучше уходить отсюда. Я одного ранил, но все равно их четверо осталось. Ты же без оружия...

— Дай-ка мне твой меч, — попросил священник, — сейчас и у меня будет оружие.

Он отобрал у меня ятаган и, продолжая отирать от грязи лицо, огляделся. Потом легко перескочил через придорожную канаву. Длинный ятаган в его руке казался игрушечным. Поп махнул им у комля молодой березки, и деревцо, практически не дрогнув ветвями, соскочило со среза и стало на полметра короче. Такого фокуса я еще не видел. Ствол у березки был сантиметров десяти-двенадцати толщиной, и перерубить его так легко и с одного удара я бы не смог.