Галерки нет - в ней не было нужды. Для тех, кто движется по сцене, все одно - галерка ли, партер, не это важно, главное - есть зритель, который воплотит игру, ему предложенную, в явь. Заплачет, если драматург захочет, смеяться станет, коли выскочит на сцену шут... Пустынный зал, где лишь один актер, и сцена, полная народу... Все - игра. Костюмы, парики, носы... И - мнения. Пристрастия, умы, улыбки, жесты... Раздвинут занавес глядите, сядьте ближе! Вот так... Теперь сам черт не разберет: где - зал, где - сцена. Круг замкнулся. Произносите монологи, вставляйте реплики, вступайте в общий хор. Для всех написан текст, любой себя сыграет - только не спешите... Куда ж спешить, когда все кончено? Он слишком стар уже и глуп, и чересчур устал в пути, чтоб впредь достойно продолжать свое существование - беглец, изгой, никчемный постоялец, он думал счастье обрести вдали от родины, от времени, где жил, надеясь в странствиях учить людей, как постигать законы высшей красоты, добра и справедливости. Увы! Тринадцать лет умчались безвозвратно, рассыпались, как глиняная ваза, на сотни тысяч черепков - уже не подобрать, не склеить... Кончено. Он обманулся в ожиданьях, ничьих надежд не оправдав. Да и надежды эти - кто питал? Жена? Быть может, в ней теплилась вера, но слабый огонек не разгорелся - не угас, однако пламени не дал, лишь тлел, все больше отдаляясь. Кого винить? Других? Смешно!.. С невиданным упорством они играли роль живущих и, конечно, ему поверить не могли. Для них он - умер, растворился в потоке времени, не смея называться, даже в шутку, человеком, который вот сейчас, сию минуту, способен гением своим всех поразить; и только дух его остался, в трагедиях бессмертье обретя, а человеческое ныне - сказка... Прекрасная, далекая легенда, где все туманно, странно, лишено конкретных черт... И он бежал - не потому, что опасался: вдруг его забудут. Нет! Он понимал: забыть его не смогут, не посмеют. Но те ужасные тринадцать лет... От них бежал! Чтоб не пропали даром, чтобы писать, писать, писать!..