— Это ты убил мою прабабушку?

— В боях я убивал многих. Брауни сражались за Благой двор, а я был на другой стороне. И я, и мои подданные убивали брауни и других малый фейри, сражавшихся за Благих, но был ли среди моих жертв кто-то твоей крови, я не знаю.

— Еще того хлеще, — сказал Ба. — Ты ее убил и даже не заметил.

— Я убивал многих. Со временем лица сливаются, и трудно вспомнить, чем один убитый отличается от другого.

— Я видела, как она умерла от его руки, Мерри. Он сразил ее и пошел дальше, словно она пустое место. — Ее голос наполнило страдание, откровенная душевная мука — я никогда не слышала, чтобы моя бабушка так говорила.

— Что это была за война? — спросил Дойль, и его бас камнем упал в сгустившееся напряжение, словно в глубокий колодец.

— Третий призыв к оружию, — сказала Ба.

— Война, которая началась с того, что Андаис похвалилась, будто ее гончие лучше, чем у Тараниса, — сказал Дойль.

— И потому ее назвали Собачьей войной, — добавила я.

Он кивнул.

— Не знаю я, с чего она началась, та война. Король нам не говорил, зачем нам на нее идти, говорил только, что не пойти — это измена, а за нее казнят.

— А первая война называлась Свадебной, что интересно, — сказал Рис.

— Да, знаю, — поддержала я. — Андаис предложила Таранису заключить брак и объединить дворы, после того как ее муж погиб на поединке.

— Не могу припомнить, кто из них кого первым оскорбил, — сказал Дойль.

— Больше трех тысяч лет прошло, — хмыкнул Рис. — За такое время подробности могут стереться из памяти.

— Так что, все крупные войны фейри начинались по таким же глупым поводам? — спросила я.

— Большинство, — ответил Дойль.

— Грех гордыни, — сказала Ба.

Никто не возразил. Я не уверена была в том, что гордость такой уж грех — ведь мы не христиане, — но в обществе, где правитель имеет абсолютную власть над подданными, гордость может привести к ужасным последствиям.