Ведь нельзя отказаться, нельзя спросить: «Ну не глупо ли вести народ на смерть из-за такой малости?». Нельзя, не рискуя тюрьмой или чем похуже. Это было верно для обоих дворов, кстати, хотя Благие на протяжении столетий были более осмотрительны, почему и репутацию всегда имели неплохую. Андаис предпочитала делать пытки и казни наглядными.

Я перевела взгляд на Шолто. Красивое лицо отражало неуверенность — то есть пытался он изобразить высокомерие, но в трехцветно-желтых глазах сквозила нерешительность. Был ли это страх? Возможно. В этот миг он мог думать, что я его прогоню за то, что три тысячи лет назад он убил мою прабабушку.

— Он пронесся сквозь наши ряды так, будто наш народ был всего только мясом, будто надо было нас положить, только чтобы прорваться к месту главной драки, — сказала Ба с такой яростью, которой я от нее не слушала даже по отношению к мерзавцу из знати Благого двора, который был ее мужем.

— Шолто — отец одного из твоих правнуков. Наша любовь пробудила дикую магию. Наше слияние вернуло к жизни собак и других волшебных зверей, что появились теперь при дворах и у малых фейри.

Она ответила мне только взглядом — и столько в нем было горечи! Я начала пугаться. Моя нежная Ба, и столько ненависти!

— Языки болтали и об этом, только я не поверила.

— Клянусь тебе Всепоглощающей Тьмой, что это правда.

Она опешила.

— Не надо мне таких клятв, Мерри, дитятко. Тебе я верю.

— Я хочу, чтобы между нами не осталось неясного, Ба. Я тебя люблю, и мне грустно, что Шолто убил твою мать, мою прабабушку, у тебя на глазах, но он не только отец моего ребенка, он еще мой Консорт, который помог мне вернуть многое из той магии, что возвращается сейчас. И мне, и волшебной стране он слишком нужен, чтобы как-нибудь случайно умереть от отравленного пирожка.