— Хорошо, — произнесла она растерянно, бросив последний взгляд на кажущееся совсем безнадежным помещение. — Посмотрим теперь мою комнату?

Нильссон вновь галантно поднял ее саквояж и открыл дверь.

— Тяжелый, — заметил он.

— Там книги, — сухо ответила она.

На это ему сказать было нечего.

Они шли по высушенной осенней дороге — или улице, если говорить красиво, — и Нильссон продолжал болтать.

— Когда директор в отъезде, ответственность за контору, конечно, на мне… Вот тут в первом доме живет Густав, кузнец. У всех его детей чахотка… Я думаю, директор Брандт мной доволен. Ему сейчас нелегко, поэтому надо с пониманием относиться к тому, что он большинство дел переложил на мои плечи.

Анна-Мария кивнула:

— Да, он овдовел, я знаю.

— Какая трагедия, — с пафосом сказал Нильссон. — Такая прелестная жена! Умерла при родах. Да, конечно, это случается, но она была настоящий ангел! Здесь, во втором доме, живет Севед. Когда он в шахте, к жене наведываются хахали. Никто уже и не знает, и меньше всех она сама, кто отец младшенького. Ну! Вот мы и пришли. А вот и Клара, у которой барышня будет жить. Добрый день, Клара, я привел тебе жиличку.

Унылого вида женщина, стоящая в дверях, не ответила, а только с кислой физиономией кивнула Анне-Марии и жестом пригласила ее войти.

— Ладно, тогда я пошел назад в контору, — заявил Нильссон. — У меня там куча дел.

Клара пробормотала: «Балаболка в штанах», идя по коридору перед Анной-Марией. Коридор был темный, краска на стенах облупилась, но пахло чистотой. Клара, женщина, возраст которой определить было абсолютно невозможно, открыла одну из дверей.

— Вот комната, если барышне будет угодно, — агрессивно пробормотала она.

Могло быть и хуже. Мебель довольно простая — кровать, стол, стул и умывальник. Самодельный комод с изречением из библии наверху. Цветок на окне.