Взволнованный донельзя гейнский пфальцграф не мог найти себе места в этих ненавистных покоях. Взволнованный? Нет — взбешенный пфальцграф не останавливался ни на секунду. Пфальцграф шагал. Туда-сюда. Сюда-туда. Зло вызвякивали по мозаичным плитам золоченые шпоры. На левом бедре привычно тяготил рыцарскую перевязь длинный клинок. За просторным голенищем правого сапога — в нашитых изнутри кожаных ножнах-кармашке — ощущалась тяжесть потаенного ножа, более приличествующего разбойнику, нежели особе благородных кровей.

Небольшой такой ножичек с простенькой плоской деревянной рукоятью и маленьким чуть изогнутым клинком. После плена в Оберландмарке (проклятый позорный плен!) Дипольд решил всегда иметь при себе какое-нибудь оружие помимо рыцарского меча. Чтобы не бросалось в глаза врагу и чтобы всегда было под рукой.

Чтобы не повторилось пережитое уже однажды.

Лиходейский засапожный нож сгодился для этого лучше всего.

Дипольд все шагал и шагал, стремясь выплеснуть переполнявшие его чувства через ноги. Сдерживать себя становилось все труднее. Да и как?! Как сдерживаться, как проявлять подобающее уважение и почтение к родителю-сюзерену? К такому родителю? К такому сюзерену? Нарочито спокойному, невозмутимому, непробиваемому. Немногословному.

НЕПОНИМАЮЩЕМУ!

Как — если после полона и бегства; после опасного спуска по обходным горным и лесным тропам (ноги себе и коню ломать на таких стежках!) к западным рубежам Верхней Марки; после перехода границы (повезло невероятно: чудом удалось проскочить мимо оберландских разъездов и сторожей!); после безумной (три загнанные лошади… нет, почитай — четыре: четвертую, всю в мыле, приняли дальние дозоры на подступах к Вассершлосскому замку, и, скорее всего, та несчастная кобылка тоже издохла) скачки по землям Остланда; после выстраданной и взлелеянной мечты о мести… После всего — вдруг это непонимание!