— Ну, что, голубка,— услышала она твердый голос, привыкший повелевать,— понравилось ли тебе у меня?

Замира не могла ответить, от взгляда на будущего повелителя у нее перехватило дыхание — столь отвратительным он показался. Девушки подвели ее поближе к хозяину, и жирные пальцы дотронулись до тела; Замира вздрогнула.

— Не бойся, я не кусаюсь,— рассмеялся чернобородый.— У меня тебе будет хорошо.

Чернобородый ощупывал ее тело сквозь почти невесомую ткань, и глаза его наливались нетерпением.

— Разденьте ее,— коротко приказал он невольницам.

Поскольку то, что было на Замире, можно было назвать одеждой лишь при чрезвычайно богатом воображении, все было исполнено мгновенно.

— Теперь меня.

Наложницы засуетились вокруг господина, и то, что вскоре предстало перед Замирой, было еще омерзительнее, чем в одежде. Жирное, дряблое тело, свисающие складки большого живота, седые волосы, покрывающие пухлую, как у женщины, грудь. Девушка в испуге попятилась к стене, а советник, знаком приказав служанкам удалиться, бросился на нее.

Замира пыталась увернуться от жирных нетерпеливых рук, но это лишь еще больше распаляло мужчину. Она пыталась вырваться, и на мгновение это удалось, но советник с неожиданным для его тучности проворством вновь схватил ее и бросил на ложе. Не помня себя от страха, девушка закричала и, отчаянно извиваясь, попыталась освободиться, однако чернобородый навалился на нее, выкручивая руки. Лицо его было искажено желанием и яростью.

— Сейчас я тебя! — повторял он, дыша Замире в лицо и брызжа слюной.— Ты у меня получишь! Ишь какая неподатливая!

Замире удалось вырвать одну руку и, не понимая уже, что делает, не думая ни о чем, а только желая прекратить это мерзкое истязание, она вцепилась ногтями в лицо советника, оставляя на рыхлой коже глубокие кровавые полосы.

— А-а-а! — истошно взревел от боли чернобородый и ударил ее кулаком.— Стерва! Как ты посмела!