— Далековато от дома, — он неуклюже подковылял к Данко и стал рассматривать его руку, изучая её, словно врач. — Только ручонки-то не литейщицкие.
— Иди на… — рявкнул Данко. Лицо у толстяка потемнело:
— А мы посмотрим, кто ты такой. Небольшая проверочка, правда ли ты к литью-то привычный.
Сидящие на скамейках подались вперёд, вглядываясь сквозь пар. Сейчас будет интересно.
— Николай, — крикнул Хиппи. — А ну-ка, подогрей нашего дружка из Кирова.
Николай осклабился. Он поднял железные щипцы и выбрал в жаровне камень, отыскивая его со всей старательностью ребёнка, выбирающего конфетку в коробке. Он держал камешек в щипцах почти как лакомство. И протянув его Данко, поднёс ко все ещё вытянутой руке Ивана.
А тот не отводил взгляда от ухмыляющейся физиономии Владимира. Данко понимал, что происходит, и готовился к боли, стремясь ничем не выдать своих эмоций. Он сосредоточил всю свою ненависть в глазах и не отрываясь смотрел на Владимира, словно питая свои силы отвращением к этому человеку.
Владимир с садистской тщательностью распрямлял ладонь Данко, отгибая его пальцы.
— Не бзди, — сказал он со смешком. То есть не будь трусом. Он говорил, словно с ребёнком, ожидающим укола. — Если ты работал литейщиком, то ведь привык к жаре. Так что ничего даже не почувствуешь.
Он посмотрел в лицо Данко и щёлкнул пальцами. Николай ухмыльнулся и опустил раскалённый камень на ладонь Ивана.
Боль пронзила все тело Данко, когда камень коснулся его ладони. Словно раскалённая стальная перчатка сжала его руку. Странная тишина наполнила комнату, когда глаза Данко вспыхнули, губы искривились, а челюсти сжались, словно тиски. Даже звуки, доносившиеся из спортзала, казалось, притихли, когда он боролся с болью. Он не сказал ни слова.
Данко сжал пальцы, соединяя ладонь в огромный кулак. Он вонзил четыре пальца в ладонь и замкнул их пятым — так, словно старался выжать жар из камня и боль из руки. Борясь со страшным желанием закричать, он медленно поднял кулак к подбородку и остановил его там, словно заполняя пространство, отделяющее его от Владимира. Суставы его становились белее камня, когда он сжимал их все сильнее и сильнее, вырывая из камня горячую боль.