– Столько лет спустя я внезапно возник в твоей памяти?

Этта улыбнулась и взглянула на наши переплетенные пальцы.

– Пожалуй, Коринтия отчасти помогла мне в этом.

– Коринтия?

Она была нашей подругой из Хьюстона. Я повстречал ее как-то в "Таргетс-баре", взял бутылку джина, и мы сидели с ней всю ночь и пили, как мужчина с мужчиной. А утром я признался ей в своих самых сокровенных чувствах, выболтал все тайны. Я не раз испытывал на себе предательское влияние алкоголя.

– Я написала ей о Крысе, когда это все началось, – сказала Этта. – И она ответила мне, будто ты до сих пор ко мне неравнодушен, и посоветовала приехать.

– Тогда почему ты не у нее?

– Так оно и должно было быть, милый. Но пока мы добирались, я так много думала о тебе, рассказала Ламарку, и в конце концов мы решили поехать прямо к тебе. И ты знаешь, я так рада нашей встрече!

– Правда?

Этта кивнула. Она искренне улыбнулась, и прошедшие годы исчезли, будто их и не бывало. Годы после той ночи, проведенной с Эттой, самой лучшей ночи в моей жизни, когда, проснувшись утром, она заговорила... о Крысе. О том, какой он удивительный и как мне несказанно повезло, что у меня такой друг.

Ламарк никогда прежде не видел телевизора. Он не отрываясь смотрел все передачи подряд, даже новости. В этот вечер козлом отпущения был Чарльз Винтерс. Оказывается, он похищал секретные документы в правительственном учреждении, где работал. Диктор сообщил: если вина будет доказана, его приговорят к тюремному заключению на четыре срока, каждый из которых – девяносто девять лет.

– Что такое команиск? – спросил Ламарк.

– Ты думаешь, я знаю все, о чем говорят по телевизору, только потому, что он стоит у меня дома?

– Угу, – сказал он. Ламарк был истинное сокровище.

– Так ты спрашиваешь о коммунистах? Коммунисты бывают всякие, Ламарк.

– Вот один из них. – Ламарк ткнул пальцем в экран. Но изображение мистера Винтерса уже исчезло. Вместо него появился Айк, размахнувшийся клюшкой от гольфа.