Сам мастер был высок и очень худ, почти скелет, в белых, запятнанных кровью одеждах. У него были тонкие губы, глаза, как щелочки, худые пальцы, редеющие волосы. Скальпель, который он держал, был тоже тонок, с почти невидимым лезвием, которое изредка сверкало при свете огня, разведенного в яме на другой стороне комнаты. Этого мастера все называли доктор Шутка, и его искусство заключалось в том, что он исполнял, а не создавал ничего нового (хотя тут он мог поспорить и даже переубедить собеседника): это было искусство узнавать секреты у тех, кто их имел. Когда Эльрик вошел, он молниеносно повернулся, держа скальпель между тонким большим и еще более тонким безымянным пальцем правой руки. Он стоял напряженно, в ожидании, почти как танцор, а затем поклонился в пояс.

– Мой император!

Голос его был тонок. Он со свистом вылетал из тоненького горла, как бы стараясь проскочить как можно скорее, и иногда казалось, что слов вообще не было слышно, настолько быстро он говорил.

– Доктор, это те самые южане, которых поймали сегодня утром?

– Да, милорд.

Еще один поясной поклон.

– Чтобы доставить вам удовольствие.

Эльрик холодно рассматривал пленников. Он не чувствовал к ним никакой жалости. Они были шпионами. Здесь они очутились только благодаря себе. Они прекрасно знали, что с ними случится, если они попадутся. Но один из них был мальчиком, а другой – женщиной, как казалось, потому что они так извивались на цепях, что трудно было это определить с первого взгляда. На них было даже стыдно смотреть. Затем женщина щелкнула остатками своих выбитых зубов на Эльрика и прошипела:

– Демон!

Эльрик отошел назад.

– Они уже информировали вас о том, что делали в нашем лабиринте, доктор?

– Они все еще мучают меня своими полуправдами. Прямо таки драматические актеры. Я бы сказал, что они проникли сюда, чтобы вычертить маршрут через лабиринт, которым потом пойдут их корабли. Но до сих пор они не говорят мне всех подробностей. Это как игра. И все мы понимаем, как следует в нее играть.