Кассандра снова посмотрела на меня долгим взглядом. "Короэбус, ты защитишь меня, когда большой зверь выплеснет свои потроха на город?"

Мы все застыли. Я вдруг такое подумал, что сам испугался нечестивости мыслей об Аполлоне и его жестокой мести Кассандре. Но будучи вежливым, я ответил: "Да, мэм."

Эней увел ее прочь.

После их уходя мы с Лео не много-то разговаривали. Кажется, он знал, что я смертельно влюблен в Кассандру. Не могу сказать, что ощущал я. Тошноту. Смущение. Даже если б он не знал, что тут скажешь, когда царская дочь демонстрирует признаки безумия.

До конца ночи мы ходили взъерошенные, как разъяренные коты. Мне все чудились в ветре стонущие и взывающие звуки.

Как будто корабль плывет по земле.

Невозможные.

x x x

Он стоял на вершине руин, ковыряясь в правом ухе мизинцем, словно артиллерист, прочищающий дуло орудия. Осенний ветер добрался туда первым, пронзив до последнего нерва.

Боль ослабла, сменившись знакомым тупым звоном, что приходит и уходит, ежедневно, ежечасно, иногда ежеминутно.

Повсюду вокруг него и ниже турки, армяне и греки в раскопках пели, но не хором, а каждая нация состязалась с другими, кто споет на родном языке наиболее пьяную застольную песню. Уши Генриха Шлимана болели слишком сильно, чтобы прислушиваться к чьим-либо словам, для него все звучало приглушенным звоном. Рабочие вдоль длинной цепочки передавали корзины с землей от места, где другие раскопщики рылись кирками и лопатами на краю земляного холма Гиссарлык, и сваливали землю вниз на равнину.

С тех пор, как здесь присутствовали четыре-пять кланов турок и греков, он научился ставить между ними армян, чтобы корзины шли от раскопщиков к туркам, от них к армянам, от них к грекам, потом снова к армянам, туркам, и так далее. Иногда на каждого нейтрального посредника приходилось по че5тыре-пять турок или греков, иногда по десять-пятнадцать. Последними в цепи все были армяне, чьей задачей было засыпать плоскую аллювиальную равнину, что простиралась вниз к небольшой речушке, текущей к расположенному в двух милях морю.