Парнишка грустно опустил голову:

— Короля играет свита, — и с тяжким вздохом взобрался на крыльцо, повернулся к камерам и преобразился настолько, что впечатлительному Прокопени показалось даже будто уже не свет юпитеров, а сама загадочная харизма отражается в каждом волокне серебристой ткани, а светящийся силуэт парит над грязным крылечком и плавно плывет, не прикасаясь к земле, без всякой внешней опоры…

«Так вот он какой — Головатин, великий и ужасный», — осознал Игорь Николаевич.

Собственно реалистическая, подоплека чуда выяснилась уже через несколько минут:

— Вот твари ленивые! Хоть бы перила выкрасили! — негодовал Головатин, называть его «парнишкой», даже мысленно, Игорь Николаевич теперь не рисковал, отряхивая с рук прилипшие крошки старой краски — он просто умудрился медленно съехал по перилам довольно высокого крыльца, ошарашив своим «полетом» наблюдавшую действо публику и журналистов.

— Вот ведь голова у тебя Сергеич! Я даже пивом подавился — думал все улетит человек — как тот Дэвид Коперфильд! — искренне восхитился Монаков, и прищурил один глаз, прицелился и метко бросил пустую бутылку от пива в открытую форточку отделения милиции, — буду депутатом — распоряжусь, что б покрасили перила, и окна зарешетили!

Прокопеня лихорадочно вспоминал полное имя Головатина — да именно Сергей, Сергей Олегович, кажется… и почти неосознанно, спросил:

— А почему Сергеич?

Головатин пожал плечами и сказал мечтательно:

— Знаешь, Доктор, я и сам бы предпочел что-то более романтичное стихийное — «Ветер» или «Ураган»…

— Ну не, «Ураган» — не счастливая погремуха. Вон Сайченко Севу, покойного, так и называли Сева — Ураган — и что? Взорвался год назад в машине, Царство Небесное! — прокомментировал Монаков — внешне он действительно напоминал папу Толю, хотя и был несколько полнее и значительно вальяжнее, а балагуром видимо был ещё большим, поэтому продолжил свой пространный комментарий: