– Неужели это так важно знать сегодня ночью?

– Сейчас уже не ночь, милый. На улице сияет утреннее солнце, и только твои шторы создают иллюзию ночи.

– Тогда пусть эта иллюзия сохранится подольше. – Трэвен выложил на тарелку готовый омлет, вылил на сковородку пару яиц, добавил ветчину, сыр, перец, лук и начал процесс заново.

– Так сколько лет?

– Семь. – Он сложил руки на груди, чувствуя легкий озноб. Возможно, это объяснялось тем, что на нем были одни лишь серые фланелевые шорты, но скорее причина заключалась в событиях предыдущей ночи. Воспоминание об отрубленной руке Чеймберса преследовало его всякий раз, когда Трэвен приходил в себя после страстной любви. Даже напряженная тренировка в гимнастическом зале перед тем, как пришла Шерил, не принесла ему желанного облегчения.

Шерил наклонилась над диваном, разглядывая черно-белую фотографию, сделанную во время учебы Трэвена в полицейской академии. Он с восхищением посмотрел на открывшееся зрелище женской плоти, затем поспешно перевернул омлет.

– Ты был тогда такой симпатичный, – сказала она.

– Спасибо, но некоторые считают, что я и сейчас выгляжу неплохо. – Он положил на тарелку вторую порцию омлета, бросил сковородку в раковину, где уже лежали грязные тарелки, накопившиеся за прошлые дни, взял блюдце с тостами, пропитанными маслом, и ухитрился прихватить другой рукой водку и апельсиновый сок. – Выключить свет! – скомандовал Трэвен системе искусственного интеллекта. Свет погас. – Пора завтракать, – произнес он.

– Выглядит вкусно, – отозвалась Шерил, принимая у него тарелки и ставя их на кофейный столик в середине маленькой гостиной. Она взяла кусок поджаренного хлеба и переломила пополам. – Сейчас тебе двадцать восемь, значит, ты поступил в полицию, когда тебе был двадцать один год.