За чаем Свербицкий сказал:

— Не пойму, что они в этом нашли: заповедник этот, охота на скрипки, контрабасы, тромбоны…

— А что находят в охоте, скажем, на носорога? — ответил Петрович. — Есть их не едят, хотя, наверное, можно было б. Рога, вроде, считают лекарством, но то в Китае. А вот поставить в доме чучело, или голову повесить над диваном — на это способен только белый человек.

— Ну, вы сравнили — носорог и музыкальный инструмент!

— У контрабаса, между прочим, шип сантиметров тридцать…

— Шпиль, — поправил Свербицкий.

— Пусть шпиль, — согласился Петрович. — Он этим шпилем — при мне было — одного москвича чуть насмерть не уделал. Масса-то — дай боже!

— Сюда что, и из Москвы охотиться приезжают? — удивился Свербицкий.

— А то! Понимаешь, доцент, вот была консерватория — они и в других городах есть. Стало казино — тоже везде до черта. А вот заповедник, да с такой охотой — эксклюзив! Ни у кого нет! Причем, заметь, этот эксклюзив не навсегда, потому что белки там или, скажем, зайцы плодятся, а скрипки и флейты — нет.

— Тем более — сволочи! — убежденно сказал Свербицкий.

— А я что, спорю? — согласился Петрович. — Хотя мне, по большому счету, грех жаловаться. Все мои доходы с заповедника, и правые, и левые.

Помолчали.

— Иван Петрович, — сказал Свербицкий, — а как все это было? Расскажите.

— Что "все это"? — спросил Петрович.

— Ну, когда инструменты ушли из консерватории.

Серега в полумраке шевельнулся: то ли хотел что-то сказать, то ли обжегся чаем.

— Не в мою смену было, — сказал Петрович, — а врать не люблю, даже с чужих слов.