И темнел лесами обширный волнистый горизонт.

Устремив глаза на кромку леса, Алекс забарабанил пальцами по раме.

«И это уже легко, — вздохнул он. — Что же трудно? Что требует ежедневных одолений и сверх-усилий, всей мощи ума и духа?»

Постоял, додумал мысль о том, что легкость жизни есть подобие расслабляющей ловушки для дураков, и набрал номер сотового телефона.

— Второй? Я, Алекс. На нашей улице праздник, слышал, Костя? Опять выиграли с первого раза.

— А я нисколько и не сомневался.

— Почему же?

— Большие деньги не проигрывают, Алекс.

— Большие деньги и большая работа, Константин. Завтра подъедет Грач с ребятами, отметим победу в «Зубре».

— Как водится.

Виктор Селезнев сидел в вагоне метро развалившись, широко расставив колени, устремив глаза прямо перед собой, не видя, не слыша ничего, не замечая даже, как бесцеремонно притиснул в угол дивана скромную пожилую женщину. Он думал о себе. Свершилось. Его, драматического артиста, выгнали из труппы за драку. Вот так, Наташенька, не больше, не меньше. Что же теперь делать? Куда идти среди общей актерской безработицы? В начале сезона! Проклятье!

Соседка его незаметно исчезла, на ее место плюхнулся молодой человек и, не глядя, подвинул Виктора. Тот словно очнулся от своих мыслей. Посмотрел направо, налево по вагону.

— Люди добрые, помогите беженцам, нехватает на обратный билет… — раздалось в конце его.

Молодой чернявый мужчина, с Кавказа либо Молдавии, с крепко спящим ребенком на руках, начал продвижение по вагону. Два-три человека сунули ему тысячу-другую, сущую мелочь, если учесть, что батон хлеба стоил три тысячи рублей. Другие смотрели с возмущением. В газетах уже мелькали сообщения об этих людях, о том, что родители мажут снотворным губы детей, чтобы те, невольно приняв его, не просыпались от шума и вагонной толчеи.