— Нет, сэр.

— Хорошо! — Он запнулся. — Садитесь. У вас пять минут. Меня ждет кардинал.

— Тогда вам нужно идти.

— Пять минут, — произнесла Констанция под маской своего близнеца. — Ну?

— Я только что побывал у…

— Калифии. — В голосе отца Раттигана послышалось подавленное отчаяние. — Царица. Посылает сюда людей, которым не сумела помочь. У нее своя вера, от моей отличная.

— Констанция опять исчезла, отче.

— Опять.

— Так сказала Царица, то есть Калифия.

Я протянул отцу Раттигану Книгу мертвых. Он перелистал ее.

— Откуда она у вас?

— От Констанции. Сказала, кто-то ей прислал. Чтобы напугать, навредить — бог знает для чего. То есть только ей известно, вправду ли это так страшно.

— Подозреваете, она прячется просто из вредности? — Он задумался. — У меня самого в мозгу двоится. Но были же такие, кто тогда сжег Савонаролу, а теперь прославляет. Странное дело: святость и греховность в одном лице.

— Но ведь подобное бывает, отче? — осмелился я заметить. — Немало грешников сделались святыми, да?

— Что вам известно о Флоренции тысяча четыреста девяносто второго года, когда Савонарола заставил Боттичелли сжечь свои картины?

— Мне известен единственный век, сэр… отче. Тогда Савонарола, теперь Констанция…

— Если бы Савонарола был с ней знаком, он бы покончил с собой. Нет, нет, дайте подумать. У меня с рассвета ничего не было во рту. Тут есть хлеб и вино. Давайте заморим червячка, а то я свалюсь.

Отец-благодетель извлек из стенного шкафа каравай и кувшин, и мы сели за стол. Священник преломил хлеб и налил себе малую толику, а мне побольше, каковую я принял с радостью.

— Баптист?

— Как вы догадались?

— Об этом я лучше промолчу.

Я осушил стакан.

— Вы мне поможете с Констанцией, отче?

— Нет. О господи, господи, может быть.

Он налил мне еще вина.

— Вчера ночью… Возможно ли? Я припозднился в исповедальне.