Деды моих туземцев, наверное, подняли бы бунт. Они бы наверняка перепугались – вода среди пустыни, а рядом только химерические, бесцветные камни. Но… Моих дикарей уже коснулась цивилизация. Они лишь радовались мертвому подобию оазиса; а каменные морды напугали только одного-двух. Даже цветные привыкают к мыслям о безнаказанном грабеже древних храмов и могил.

На следующей короткой, слепящей заре мы начали раскопки.

Я взобрался на немного выступающую из песка морду прокаженного крокодила. Закрывшись огромным, пестрым зонтом, смотрел за в меру усердной работой.

Лопаты мелькали до отупления равномерно. Песок и пыль колыхались над землей как злая, нервная туча – не было ветра, чтобы снести их в сторону. Рабочие вначале пели – очень неблагозвучно и нестройно, но вскоре умолкли. Я сидел и смотрел на облако пыли.

Я потратил на это занятие еще пять дней, только вечерами спускаясь в раскоп под нужным мне камнем. В общем, то время было жаркое и пустое – совсем как пески вокруг. И беззвучное – рабочие вскоре стали очень молчаливы, а ветер, казалось, боялся летать в этих местах. Я успел пару раз выкупаться в отвратительной, стоячей воде озерца. Понырял, нашел на его дне ключ – он оказался таким же болезненно-теплым.

На седьмой день раскопок (магическое число!), сразу после обеда, в мою палатку ввалился Боб. Его детское лицо светилось довольством, уже подогретым дозой песчано-спиртового коктейля:

– Босс, дверь. Рабочие вдруг струхнули, лопочут, что за открытие дверей им не платят.

Я с видимой неторопливостью отложил том "Практической магии" Папиуса (магии, так и не давшейся мне!). Встал и пошел.

Жара липла к мокрым лицу, телу. От пота даже почти не чувствовалась сухость воздуха.