У Михеева в васильковых его глазах, из-за которых незамужние девки когда-то передраться готовы были, засветился огонек не интереса, а страха, пожалуй. Рассказанное Востоковым его явно обеспокоило.
- Что стоит твой документик, если по всему церковному причту его назубок выучили?
- Ни-ни, - покачал головой Востоков. - И отец давно умер, и старых клириков почти не осталось. А новых не занимают сердечные дела покойников. Да и старичок реставратор как нашел письма, так мне их и передал: увидал меня в окно, когда я проходил мимо. Все ведь знают, чей я сын и кого могут заинтересовать эти письма. К тому же письма лежалые, нетронутые, резиночкой перетянуты, а на запылившемся верхнем конверте крупными буквами выписано: "Его преосвященству, отцу Серафиму лично в руки". Не унывай, Васек, кроме нас с тобой, о сокровище никто и не ведает.
- Так-то оно так, - усмехнулся Михеев и почему-то подмигнул собеседнику. - А ты к чему? Чужая собака к ничьей косточке тянется. Только косточка не для нее припасена. Наследство-то Катьке оставлено.
- Было оставлено. А сейчас без меня вам делить его не удастся. Мой пай - половина. По-честному. А не согласны - государству отдам.
Михеев присел на перекладине стремянки. Если по-деловому, значит, без Востокова не обойдешься. Только почему половина? На троих делить надо.
- Не выйдет, - сказал Востоков, поймав на лету мыслишку Михеева. Будет все как задумано Вы с Катериной одна половина, я - другая. И без меня вы ни грамма из стенки не вынете.
2
Тут-то и вернулись домой Марьяна с дочерью, не достояв ранней обедни в соборе. Марьяна уже не пела в хоре, давно потеряв голос, пела Екатерина, усвоив навыки матери и ритуал утренних и вечерних церковных служб. Но в этот день она только стояла у клироса, даже подпевать не могла: до хрипоты сорвала голос, глотнув поутру ледяного кваса из холодильника.