Между встречей и расставанием, то есть между сострадательным выражением и итоговой фразой Ирины, происходил обычно короткий пяти-семи минутный разговор.
Он и был кульминацией, ежедневной данью их странной связи.
В разговоре участвовали два голоса. Первый, негибкий, громкий, принадлежал Никитичне. Второй - шепчуще-звенящий, вечно какой-то взбудораженный - Ирины Олеговны. Ее голос нельзя было слушать долго. В нем, даже если она говорила самые обыденные вещи, например, когда в магазине перерыв или с какого дня по какой не будет горячей воды, всегда присутствовало нечто паническое. Хотелось зажать руками уши и бежать куда глаза глядят.
Обычно их беседы протекали на лестничной клетке третьего этажа пятиэтажного кирпичного дома, рядом с нацарапанным на побелке нехорошим словом. Но эта деталь, причем ненужная. В этом повествовании полно ненужных деталей. Кто виноват, что только они и запоминаются?
Никитична обычно стояла рядом с перилами. Ирина Олеговна преграждала вход в квартиру, придерживая ее пяткой или руками, чтобы она не захлопнулась.
Начинался разговор обычно с какого-нибудь странного повода.
- Девка, глянь, что тут! - говорила Никитична, показывая глянцевый журнал, на развороте которого было изображено нечто блестящее, многоцилиндровое.
- Откуда у тебя это издание? - подозрительно буравя Никитичну взглядом, спрашивала Ирина Олеговна.
- Да вот... - говорила Никитична загадочно. Она любила тайны. Ей скучно было объяснять, что она, положим, нашла его на подоконнике в подъезде.
Ирина Олеговна исторгала трагический вздох и водружала на нос очки. Зрение у нее было почти как у снайпера, но очками она могла дополнительно отгородиться от Никитичны и как бы поставить ее на место. Вслед за этим Ирина Олеговна брала у старухи журнал и начинала его листать. Листала она журнал очень подробно: смотрела и на обложку, и на название, и на заднюю страницу. За заднюю страницу она смотрела за тем, чтобы проверить, нет ли на ней номера квартиры, в ящик которой он был брошен и нельзя ли уличить Никитичну в неблаговидном поступке.