Вспомни Михайловский замок и несчастного нашего государя- рыцаря Павла Петровича, вспомни злодея Мировича, да и мало ли еще темных историй. Одно лишь неясно пока: чего же, все-таки, желают конспираторы? Изменить ли фигуру на троне, или же образ правления?.. " Второе "страшно" было трижды подчеркнуто, что не очень соответствовало последующим холодным строкам. Впрочем, далее Фаддей вновь впал в слезливую напыщенность: "...от знающих людей, что будто направили в Париж тайное послание к тамошним франкмасонам, и будто привезут вскорости в Санкт-Петербург гильотину, а с нею и знаменитого палача - ужасного Сансона, и будто бы..." Грибоедов фыркнул, скривился. "...будто бы Москва, а Санкт-Петербург сотрут с лица земли, и..." Он осторожно сложил письмо и аккуратно положил его на стол. Известие о тайном прибытии парижского Сансона, несомненно, сочинил сам Фаддей, он часто сочинял новости, а эта уж больно в его духе. Интересно, сколько бы должно было лет палачу Сансону? Тоже нашли бессмертного. Впоследствии он пытался определить, каким был ход его мыслей в тот момент, по прочтении письма Фаддея. Ему казалось, что ни страха, ни иронии не испытывал он тогда, но лишь холод коснулся его лба, его сердца. И странным представилось ему то, что не кинулся он тотчас распечатывать письма из Министерства, уж в них-то наверняка содержалось немало важного. Но так ему казалось впоследствии, а тогда, похоже, он ничего не успел сообразить, потому что неожиданно послышались быстрые шаги, распахнулась дверь и в комнату стремительно вошел Ермолов. Генерал был один, без шляпы, сапоги и полы плаща заляпаны желтой грязью. Визит настолько поразил Грибоедова, что он оторопело смотрел, как Ермолов оглядывается, садится в кресло. - Неужто не ждали? - отрывисто спросил генерал. Грибоедов пожал плечами. Разумеется, не ждал и не мог ждать. Слишком неопределенным было его положение при штабе Кавказского корпуса. Ермолов хмыкнул, бросил беглый взгляд на распечатанное письмо, лежавшее на столе, и спросил: - Что прикажете делать, батюшка? - Вы о чем, генерал? - в свою очередь, спросил Грибоедов.