"Я твоя", согласилась Женевьева, счастливо улыбаясь. Потом она надела свое длинное платье, сказав: "Я и другие девочки хотим посмотреть футбол низшей лиги." Когда голова вылезла из ворота, она добавила: "Потом мы хотим совратить одного-двух игроков. По крайней мере, таков план."
Я ничего не ответил. Не мог, и не хотел. Я страшно терзался, стоя здесь и наблюдая, как эта маленькая машина надевает маленькие туфельки на маленькие ножки.
Женевьева сказала: "Бай!"
Я не плакал, но чувствовал, что хочу это сделать. Я смотрел, как она выползает в кошачью дверь, потом, когда зашел в гостиную и посмотрел в окно, убедился, что в такси почти полдюжины девочек-птичек уже стоят на заднем сидении, их большие прически прыгают, а на некоторых надеты высокие до неба бальные шапочки.
В последний раз жена сказала: "Я взяла ее себе. Это моя кукла!"
"Она твоя", согласился я. "Я никогда больше даже не взгляну на нее."
Мы ели за столом в большой комнате. На обед была каша из спагетти, но это была вкусная каша. Моя каша. Потом мы впервые в этом месяце занимались любовью, и это было весьма приятно. На самом деле, лучше, чем весьма приятно. Потом одному из нас захотелось поговорить, а другому захотелось послушать. Так мы и поступили. Но через некоторое время говорящая спросила: "Ты меня слушаешь?", и я ответил: "Да, дорогая, слушаю." Честно, я пытался слушать, но в голову постоянно лезли другие мысли. "Я просто думаю кое о чем", признался я. Ворчливым тоном она спросила: "О чем же?" Тогда я ошеломил ее, сказав: "Я думаю, нам надо бы завести ребенка. Или двух. Понимаешь, до того, как станет поздно."