— Боги, дисы, Предки, кто угодно, — шептал Турлог, задыхаясь от страха, — только бы Асгерд… Только бы… Только бы не…

Не без причины он боялся: его собственная матушка, Стайна Вигдоттир, умерла при родах, почти у него на глазах… А надобно сказать, что Асгерд была той же внешности, что и Стайна: тонкая в кости, высокая и статная, словно княгиня, чуть узковата в бедрах. Над ним еще потешались, мол, Турлог сын Дори жену под стать матушке брал, потому как еще от сиськи материнской не отвык, но с теми шутниками он поговорил по-свойски, и не слишком нежно: ибо он был из рода Струвингов, о которых говорили, что они все чуток сумасшедшие. Быть может, так и было: никогда Турлог не боялся за себя, а за милую страху натерпелся.

Ходил, утаптывая снег, выдыхая сизый дым, точно гейзер, мял роскошную рыжую бородищу, как мочалку… Холодом и едким трубочным зельем гнал страшные мысли. Те уходили — в ночь, в лес, прятались в сухих кустах и глядели на него из тьмы. Ждали, когда отвернется…

— Дорого бы я дал за то, чтобы разделить твою боль! — прошептал Турлог горячо, и ответом ему стала ветвистая зарница. Словно исполинский златорогий олень Гулленхьёрт склонился к страстной просьбе безумца.

"Правда ли, что в старые времена муж мог присутствовать при рождении ребенка? — подумалось Турлогу, — надобно будет при случае спросить Арну. Да только ведь не скажет. Ведьма. Хитрая старая ведьма…Слыхал я, на Юге уже обходятся без них, и даже жгут на кострах".

— Хэй, пивовар, — раздался сухой голос.

Турлог обернулся.

Перед ним стояла простоволосая ведьма. В чёрной шубе она сливалась с ночью, казалась ликом тьмы и порождением мрака, его сокровенной частью.

— Всё, — сказала она глухо.

Сердце Турлога упало.

Ночь надвинулась, стала темнее…

— Есть предел всякой силе. Муж создан добывать, жена — рожать. Не желай того, что противно Судьбе, и будет тебе счастье.