
Чайник засвистел, и Алексей в задумчивости схватился за ручку, вскрикнул и сунул обожженную ладонь под струю прохладной воды. Боль возвратила его от воспоминаний к действительности. Старика нет, и этого уже не исправить; Алексей защищал свою жизнь от спятившего деда, и никто не посмеет обвинить его в этой нелепой смерти. Единственный, кому он мог сейчас помочь, был сам Алексей. Все сроки его плана давно истекли, но это было уже неважно; теперь он один знал о богатстве, и был единственным, кто мог распоряжаться ими как угодно. Он хотел поступить со стариком честно, полностью рассчитавшись за вынужденный кредит, но теперь его некому было возвращать.
От этой мысли Алексей почувствовал некоторую легкость, и ему сразу стало стыдно. Некоторое время он боролся с собой, пытаясь загнать неуместную радость обратно в глубины души, но потом сдался. Кроме того, им полностью завладело сладостное нетерпение. Алексей выключил конфорку и, так и не заварив чая, вернулся обратно в комнату.
За прошедшее время на улице сильно потемнело, но света было еще достаточно, чтобы разглядеть чугунную батарею, скрытую в небольшой нише под подоконником. В отраженном от окна свете подоконник таинственно мерцал, словно стараясь привлечь внимание нового владельца тайны. Инструмент деда был запрятан далеко в кладовке, но Алексея это не волновало. Достав из бокового кармана узкое долото, он по диагонали пересек комнату, протиснулся между столом и диваном и оказался на том самом месте, откуда сбежал три месяца назад. Одним движением Алексей отбросил ковер в сторону и закашлялся от пыли, поднявшейся в воздух. Пыль лежала и в стыках тайника, демаскируя его на фоне остального пола. Прицелившись, он сильным ударом вогнал лезвие инструмента в щель и навалился на рукоять всем весом.
Ему хватило десяти минут, чтобы извлечь драгоценные бруски из пола. Еще около пятнадцати понадобилось Алексею, чтобы простукать и проковырять острым жалом покрашенные доски по всему периметру возле батареи; ему почему-то казалось, что таких брусков должно быть гораздо больше.
