Хотя, как выяснилось позже, в этом мы тоже заблуждались. Оказывается, нас научили действовать, но не думать. Каждый учился думать сам. Опыт — хороший учитель. Большинство из моих сослуживцев пошли прислуживать. Лакеи тоже нужны. Я служил. И никогда не переступал черты, за которой мерцали райские огоньки. При дневном свете эти огоньки чаще всего чадили дымом бесславия и позора. Но не будем слишком серьезны и привередливы. Каждый карабкается по служебной лесенке, как он может. Вероятно, я карабкался с достойным видом, или, быть может, мне помогала Тень отца? Не знаю. Во всяком случае, я прошел все этапы производственного пути: от ученика слесаря до мастера цеха, если выражаться образно.

И теперь моя профессия — одиночество. Я слишком много знаю. Много понимаю. Изнутри мне видны ржавые остовы власти, скрипящие пружины интриг, часовые механизмы планируемых предательств и склок, винтики подлости и лжи.

Мне скучно. И поэтому я один. У меня нет друзей. Они гибнут на боевом посту. Их хоронят в цинковых гробах. И награждают матерей орденами Ленина. У меня нет любимой девушки. Как правило, девушки предают. Их трудно за это осуждать, это их легкоподвижная суть. У меня есть лишь мама. Она уже старенькая. Когда я устаю от работы, приезжаю к ней на дачу. Мама радуется мне, как когда-то я радовался её приходу в день зарплаты. Она приносила карамель и какую-нибудь игрушку, похожую сразу на всех лесных зверей: не то медведь, не то волк, не то лиса, не то заяц. И я был счастлив; я обнимал невиданную зверюшку и засыпал сном ангелочка. Теперь я для мамы игрушка. Она смотрит на меня во все глаза, спешит печь пироги, говорит что-то важное для себя, а я бухаюсь в старое кресло и тотчас же засыпаю мертвым сном. И мне ничего не снится. Даже космос с Белкой и Стрелкой.

Потом я возвращаюсь во враждебный мне мир. И начинаю вести наблюдение за ним. И за теми, кто в этом мире невразумительно проживает, считая, что их жизнь есть единственная ценность, которую нужно охранять и беречь как зеницу ока.