– И что же эта картина доказывает? – насмешливо осведомился Павел Петрович. – Могу предложить такую трактовку. Воздух над морем из-за соляных испарений загустевает и собирается в этакую оптическую линзу, отчего наблюдателю со стороны далекий корабль видится в сильно преломленном изображении. Ну-с, что скажете? – спросил он и тут же, не дав собеседнику времени для ответа, прибавил: – К тому же, вы снова свели разговор к морякам. А знаете вы, что моряки почитают превыше сочинительства побасенок всевозможные розыгрыши? Что им стоит проделать в палубе отверстие, спустить мачту в трюм, а потом по мере приближения к берегу потихоньку ее вытягивать? чтоб только сбить с толку разных доверчивых простаков! Вот вам, пожалуйста! готовые два объяснения, – и никакого искривления земной поверхности! – он победно обозрел притихших слушателей, снова сосредоточился на Базарове. – И так же точно, будьте уверены, я поступлю с любым вашим «доказательством», которое ущербно уже по своей сути, поскольку тщится доказать недоказуемое!

Базаров задумчиво проводил рукою по левой щеке, как будто пытался разгладить завитки бакенбарда, и, потупившись, скользил взглядом по вышитым на скатерти цветам, пожалуй, не замечая их. Пару раз он поднимал глаза на Павла Петровича и словно бы порывался что-то сказать, но только досадливо кривил губы и снова отводил взгляд. Павел Петрович ничем не торопил его, он получал наслаждение от одного вида своего поверженного противника, оказавшегося бессильным что-нибудь ему возразить.

Наконец, Евгений промолвил:

– Ладно, считайте пока, что победили… уели меня. Только не забывайте: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Вы верно рассчитали, у меня нет сейчас неопровержимых доказательств. Но я их еще найду!