Раньше, когда мы были моложе, и — особенно — в детстве, услышав от Майкрофта нечто столь же высокопарное, я бы непременно вставил колкость. Но не теперь, не перед смертным одром. Я понимал: он не об окружающей нас Империи, не о порочном, безнадежном обществе прочных, безнадежных людей, но воображаемой идеальной Британской Империи, о всепобеждающей силе цивилизации и всеобщего благосостояния.

Я не верю и никогда не верил в государство. Я верил в Майкрофта.

Майкрофт Холмс. Четырех и пятидесяти лет от роду. Он увидел новый век, но Королева переживет его на несколько месяцев. Она почти на тридцать лет старше него, воистину — старая перечница. Я задумался, можно ли было избежать столь прискорбного финала.

— Конечно, ты прав, Шерлок, — продолжил Майкрофт. — Если бы я заставил себя упражняться физически. Если бы я питался птичьим кормом и капустой вместо стейков. Если бы я удалился в деревню, к танцулькам, женушке и собачонке. Если бы я и в остальных отношениях поступал супротив собственной природы, можно было бы выцыганить себе еще с десяток, или около того, лет. Но, что это, в глобальной перспективе? Весьма немного. К тому же, раньше или позже я бы впал в маразм. Нет. Мне кажется, чтобы выстроить функционирующий госаппарат, понадобится лет двести, не говоря уже о секретной службе…

Я молчал.

Ничто не украшало стен скорбной комнаты. Ни одной грамоты Майкрофта, ни одного рисунка, фотографии или картины. Я сравнил его аскетичное обиталище с захламленной конурой на Бейкер-стрит и снова поразился разуму Майкрофта. Ему не требовалось ничего внешнего — он хранил внутри все, что когда-либо видел, читал или чувствовал. Ему достаточно было закрыть глаза, чтобы очутиться в Национальной галерее, пролистать книгу в читальном зале Британского музея или — что более для него характерно — сравнить донесения разведки из отдаленных концов Империи с ценами на шерсть в Уигане и со статистикой занятости в Хоуве, а затем, исходя из этой и одной только этой информации, приказать повысить чиновника или тайно приговорить предателя.