Майкрофт громко захрипел и проговорил:

— Злодейство, Шерлок.

— Не понял?

— Злодейство. Не менее гнусное, чудовищное, чем любое из вульгарных делишек, за которые ты берешься. Преступление против мироустройства, природы человека, против порядка вещей.

— Должен признаться, дорогой друг, я за тобою не успеваю. О каком преступлении речь?

— О моей смерти, в частности, — пояснил Майкрофт, — и о Смерти, как явлении, в общем, — он взглянул мне в глаза. — Не правда ли, такое стоит расследовать, старина Шерлок? Это займет тебя подольше, чем дело того бедолаги, дирижера духового оркестра в Гайд-Парке, убитого третьим корнетистом посредством стрихнина.

— Посредством мышьяка, — автоматически поправил я.

— Тебе предстоит узнать, — прохрипел Майкрофт, — что мышьяк, который — без сомнения — наличествовал, осыпался в тарелку с покрытой зеленой краской эстрады. Симптомы отравления мышьяком — чушь какая-то. Нет, это стрихнин прикончил бедолагу.

Майкрофт мне больше ничего не сказал. Ни в тот день, ни позже. Его последний вздох пришелся на вечер четверга, а в пятницу работяги из Снигзби и Малтерсона вынули из окна фрамугу и опустили останки моего брата на мостовую, как опускают рояль.

На похоронах присутствовал я, мой друг — Уотсон, кузина Харриет и больше никого, в строгом соответствии с указаниями Майкрофта. Ни одного представителя аппарата, МИДа, никого даже от клуба «Диоген». Майкрофт при жизни был нелюдим и таким же остался после смерти. Итак, три человека и священник, который брата моего не знал и понятия не имел, что придает земле всесильную длань британского правительства.