Здорово устраиваются некоторые. Надо же: командировка летом в Крым!

Над биостанцией навис вулкан, кажется, единственный на Чёрном море. Впрочем, это вулкан бывший, потухший. Когда-то он лютовал во времена динозавров, ящеров пугал огненными бомбами. Сейчас он утих, выдохся, сменил ярость на мелкую пакостную злость, за сезон губит человек пять. Дряблые камни рушатся под ногами неосторожных туристов. В этом году план перевыполнен: шестого похоронили.

В отличие от людей дряхлые горы становятся красивее. Скалы, изъеденные временем, превращаются в скульптуры. Вот корона с неровными зубцами, ниже восседают король, королева и внимательный сенат, львы, собаки, крокодилы, плачущие жены, скалы-ворота и скалы-жабы, ниши, гроты, пещеры, натёки, кулаки, склоны желтоватые, красноватые, серые и полосатые, исчерченные белыми кварцевыми жилами. И на всю высоту — от моря до неба — профиль известного поэта, жившего тут же за голубым заливом: прямой лоб, прямой решительный нос, выпуклая борода. Днём профиль охристый, на закате оранжевый, ночью смоляной, на рассвете дымчато-голубой.

Повернувшись спиной к дымчато-голубому, в четыре часа утра я шагаю в рыболовецкий колхоз по пляжу. Шагаю, зевая и потирая глаза, ничего не поделаешь, у рыбы свои капризы, рыба любит, чтобы её ловили на рассвете. Я тяну с рыбаками тяжёлую мотню (не сидеть же зрителем), я вместе с ними выбрасываю скользкие водоросли и медуз, сортирую рыбу (“Эй, малый, не хватай что получше, дельфины твои и камсу схрупают”), потом тащу на горбу дневную норму — шестнадцать кило. Тащу. Не ездить же на рынок в город, сорок километров туда, сорок обратно. Устраиваются некоторые!

Растрескавшийся и размытый вице-вулкан высыпал на берег мешки цветных камней. Здесь есть бухточки зеленые от яшмы, есть бухта диоритовая, где каждая галька, как звёздное небо, на каждом камешке созвездие.