До самого конца, Антон Павлович не догадывался, в чем же заключалась главная странность его дочери. С раннего детства Ева не переносила яркий свет (я подумал о вечно задернутых шторах в квартире, о матовых светильниках на стенах, вспомнил как она отшатнулась от огонька зажигалки в ночном лесу), ее пугали толпы и громкие звуки. Она была полностью асоциальна и очень одинока. У нее никогда не было друзей среди сверстников, кругом ее общения были родители и их немногочисленные друзья, соответствующего возраста. Все они души не чаяли в «странном ребенке», который никак на это не реагировал, возможно — принимая все как данность, а скорее всего — просто не интересуясь окружающими. Я уже говорил, она росла довольно замкнутой. Единственное исключение делалось для родителей их Ева ценила и к их мнению прислушивалась. Когда ее стали уговаривать побольше бывать на воздухе (ее постоянная бледность в паре с отменным здоровьем озадачивала), она завела себе привычку гулять, правда в довольно странных местах и в довольно странное время. Она уходила из дому вечером и бродила по лесам, пустырям и свалкам за городом, возвращаясь далеко заполночь, а иногда и перед рассветом. Родителям пришлось смириться с привычками дочери и научиться спать в ее отсутствие, так как однажды начав она уже не могла остановиться. Вопреки всяческим опасениям, криминальным сводкам и логике вообще, ночью с ней ничего не случалось, как будто что-то делало ее неуязвимой для обычных человеческих опасностей. Впрочем, удивляясь этому, не забывали и по дереву постучать. А Ева тем временем спокойно и увлеченно, о чем-то размышляя, или играя на флейте, гуляла между могил полюбившегося ей Новодевичьего кладбища, похожая на вечно скорбящую о ком-то монашенку. С началом прогулок, у нее появилась привычка одеваться в длинные платья, плащи с капюшоном и всякие подобные вещи, исключительно темных тонов.