Шторы были убраны и комната ярко освещалась днем и ночью. Саму Еву ко мне не допускали. Я так и не видел ее до конца исцеления, но очень подружился с ее отцом — Антоном Павловичем, тем грустным интеллигентного вида мужчиной, присутствовавшем при моем воскрешении, и ее матерью — Верой Ивановной, немолодой уже, но красивой женщиной с благородными чертами лица и аристократическими манерами.

Я попал в хорошие руки. Первые два дня, пока я был еще слишком слабым, мне делали инъекции глюкозы. Меня поили сладким до густоты чаем, красным вином и обожаемым мной с детства томатным соком. Кормили часто и очень калорийно. Из мясных блюд преобладала телячья печень во всех видах, было много салатов и свежих овощей. Когда я не спал, я слушал приятную музыку, а иногда Вера Ивановна располагалась в кресле рядом с кроватью, с книгой на коленях и читала мне вслух. В общем, то что доктор и прописал. Кстати, доктором и оказался Антон Павлович.

Надо заметить, что за всю свою жизнь я ни разу серьезно не болел, не лежал в больнице и посещал поликлинику только для получения справок с диагнозом «абсолютно здоров», которые требовались для оформления абонемента в бассейн, поступления в институт и сдачи донорской крови. Поэтому ощущения пациента на постельном режиме были для меня в новинку и я, катаясь словно сыр в масле, быстро шел на поправку и набирался сил. К концу лечения я даже слегка располнел и с удивлением разглядывал в зеркало свое необычно округлившееся лицо.

Вечерами мы подолгу беседовали с Антоном Павловичем. Он рассказывал мне о детстве Евы и делился своими умозаключениями, которые только подтверждали и дополняли уже интуитивно понятную мне картину. Ева была их приемной дочерью. Это объясняло явную внешнюю непохожесть. Много лет назад, когда они только поженились и обнаружили, что из-за какого-то врожденного порока Вера Ивановна не сможет иметь детей, они взяли из приюта маленькую темноволосую и очень грустную девушку с большими зелеными глазами.