Я поморщился; впрочем, я уже привык к тому, что профессор не принимает во внимание какие бы то ни было социальные запреты.

В комнату вошла Мелисса, в длинной черной юбке, босиком, в свободной, цыганского вида пурпурной блузке с низким вырезом. Ее кривая улыбка казалась еще более, чем обычно, съехавшей на один бок ее треугольного лица, выражая сдержанное неодобрение вульгарности отца.

– Шеппард ушел? – спросила она.

– Ушел, – ответил я. – Если только он каким-то образом не подсматривает за нами через свою визитку.

– Я бы не удивилась. У меня от него мурашки по коже, – сказала она, закрывая парадную дверь на цепочку. – Он спрашивал меня, не могу ли я иногда петь для него! Сказал, что ему нравятся мои песни.

Я подумал, что Шеппард всегда испытывал к ней какой-то нездоровый интерес, но решил не упоминать этого. Мой собственный интерес к ней, сказал я себе, тоже был… вполне земным.

Она была на несколько дюймов выше меня – высокая девушка с крошечными ножками; не знаю, как ей удавалось ходить, не теряя равновесия. У нее был высокий лоб, лишь совсем немного прикрытый блестящей черной челкой; черные крылья длинных волос падали прямо на бледные сутулые плечи и лились дальше, обтекая их. Большие зеленые глаза смотрели искренне и открыто; казалось, они сияли собственным светом. Ее подбородок был лишь совсем чуть-чуть безвольным. Каким-то образом несовершенства внешности придавали ей в моих глазах еще большую сексуальность. Я выяснил, проведя длительные скрытые наблюдения под различными углами сквозь различные виды тканей, что ее правая грудь была немного повернута вбок, в то время как другая указывала прямо вперед. На каждом маленьком белом пальчике ее маленькой белой ноги было по кольцу, а на щиколотках звенели тибетские колокольчики. Ей было тридцать лет, она работала в магазине здоровой пищи и проводила бесконечные исследования для так и не законченного magnum opus