Не надо было говорить об этом перед тем, как отправляться на дело, это, наверное, и малому с ишаком известно. Просто проклятому старому хрычу надо было с кем-то разделить свое плохое настроение. Точь-в-точь как тот горный козел, о котором он говорил… только козел этот явно не спешил на тот свет. И вызывал молодого соперника не на ножах биться, а на словах, обкорнал ему рожки и отпустил пастись. А теперь небось посмеивается, поднимая бутылку, если еще не до конца ее опорожнил.

Он осмотрелся вокруг. Помощник Гастона скрылся за соснами. Тишина становилась все более плотной, только со стороны ущелья доносился тихий рокот реки. Николай надел рюкзак, встал и вошел в кусты. Двигался медленно, раздвигая руками упругие ветки. Рыжий оставил заметный след, словно кабан, ломящийся напролом через пущу.

Вскоре кусты поредели, и в промежутках между ними открылся крутой склон дороги. Местами на нем росли высокие буковые деревья с великолепными прямыми и гладкими серыми стволами. Люди Гастона лежали неподвижно, спрятавшись за деревьями и скальными глыбами, выдавая напряжение лишь своими неудобными позами и тревожно поднятыми головами. Большинство из них были старые знакомые, Николай видел их в деле и знал, что действуют они безошибочно, синхронно. И, несмотря на это, дурное предчувствие его не покидало.

Сам Гастон сидел за последними рядами кустов, положив руки на согнутые колени. Он был, как всегда, элегантен — блестящий пиджак из черной кожи, черная шелковая рубашка, черные брюки и заботливо расчесанные черные волосы, стянутые сзади черным бантом. В отличие от большинства бандитов он был гладко выбрит — в последнее время подобное встречалось все реже, и это было символом того, что мир постепенно катится в какую-то неизвестную пропасть. Возле его черных сапог лежал короткоствольный израильский автомат, старое, но верное оружие ближнего боя.

Услышав хруст веток, главарь резко повернул голову, и на мгновение Николай встретился глазами с тем взглядом его серых глаз, какой был знаком разве только врагам француза.