Дом был неказист — всего два этажа, выкрашенных облупившихся зеленой краской — зато сложен из крепких бревен. Хозяин принял меня в беседке, в саду. Здесь уже был накрыт стол, где традиционно зеленели свежие и подмаргивали соленые огурчики на белейшем фарфоре, где краснота помидоров соперничала в свежести с пучками зеленого лука, а рядом и буженинка, и сыр козий со слезой, и народная колбаска, и колбаска совсем не народная, и икорка в хрустальных розетках. Молчаливый буфетчик — хотя, может, и ординарец — принес запотевшие с холода графины с водкой и так же беззвучно растворился в сумерках. Да, это вам не нуворишевский пионерский горн и экран с фальшивым Хокусаи, это было настоящее, русское, на чем великомучимая земля сия испокон веку стоит.

Водку по стопкам разливал сам АКМ. Вместо правой кисти у него была черная кожаная перчатка протеза. Впрочем, перчаткой этой он орудовал довольно ловко, умащивая между пальцами стопку с водкой.

— Ну, за здоровье дорогих гостей! — провозгласил Афанасьич.

— За него.

Выпили. Конечно, до той браги, что гонят из костей почивших гримтурсов в родных моих подземных чертогах, ей было далековато, но вообще хорошая водка, финская. Закусили.

— Что это у вас с рукой? — спросил я. — Боевые раны?

— Да нет. Не поверите, со зверюгой одной не поладили.

— Крупная же была зверюга.

— Да уж не маленькая.

— Не боитесь вот так, на отшибе? — невинно поинтересовался я, оглядываясь (или, скорее, приглядываясь).

В саду было хорошо. Не жарко, но и не слишком прохладно. От грядок тянуло сыростью и землей, тонко пахли астры. Под потолком беседки в свете электрических фонариков вилась поздняя, не успокоившаяся к сентябрю мошкара. За оградой вздыхал лес, и отсюда видны были темные кроны сосен, поглаживаемые ветром. Нили, которого я уговорил остаться в машине, из машины все же выбрался и сейчас неумело прятался за толстой елью в десяти саженях от беседки.