Айрин смеется. "Ты думаешь, мне не все равно? Лос-Аламос. Я ненавижу Лос-Аламос. Нам не следовало туда приезжать. Никогда. Теперь у меня нет ничего, совсем ничего - ни одежды, ни денег* Я должна за квартиру, два месяца!"

Джим чешет лоб под бейсболкой. "А что эти еврейские ребята? Ты говорила, они присылают тебе деньги".

"Я не еврейка. Мой муж был евреем. Не какой-нибудь некультурный еврей из штетля, а нормальный парень, выглядел как русский, очень образованный, прекрасный инженер".

"Да, ты это уже говорила. Ты что, думаешь, я нацист? Это Америка, и я ничего не имею против евреев".

"Ты христианин?"

"Я никто".

"На телевидении полно христиан. Все время говорят о деньгах".

"Тут ничем не могу помочь. Сам ненавижу этих уродов".

Разговор оживляет Джима. Ситуация дикая - но ему это нравится, по крайней мере, пока она не выкинула что-нибудь.

"Послушай, Айрин, ты мне ничего не должна. Я могу отвезти тебя обратно. Только не зови полицию, ладно?"

"Нет, я ненавижу Лос-Аламос. Мой муж умер там".

"О Господи. Ты серьезно? Ты в самом деле не собираешься возвращаться?"

"У меня ничего не осталось. Ничего, кроме плохих воспоминаний, - она нервно приглаживает волосы. - Джим, почему ты так боишься полиции? Они знают, что ты грабишь прачечные?"

"Я не трогаю эти чертовы прачечные. Я занимаюсь телефонами, понимаешь? Телефонами!"

Его признание не впечатляет ее и, похоже, не сильно удивляет. "В Америке много телефонов. Ты, наверное, богач?"

"Мне хватает".

Она заглядывает ему через плечо. "У тебя большая машина. Много инструментов. И спальный мешок. Как неплохая квартира, много квадратных метров!"

Джим чувствует себя слегка польщенным. "Да, я прикидывал - получается около 70 штук в год. Минус, конечно, бензин, мотели, еда.. Я посылаю деньги своему старику, он в доме престарелых. С 1980 года. Думаю, через меня прошло около полумиллиона".