И как тогда любить свободу, зачем тогда бороться за нее, если свобода нарушать закон предоставляется лишь в преступных целях, а нарушение закона в целях благих — с точки зрения закона, не более чем очередное преступление?

Знала бы Скалли, о чем я сейчас думаю, — наверное, здороваться бы перестала. Как минимум.

— Не переживай так, деточка моя, — ласково говорила меж тем миссис Пэддок, поглаживая Шэрон по голове. — Не переживай. Это бывало и прежде. Это не так уж редко бывает, — когда детям твоего возраста невмоготу резать животных, которые кажутся им все еще хоть чуть-чуть, да живыми. Детское сознание не может, не успевает примириться с идеей смерти — и сопротивляется ей самыми разными способами. В том числе и так…

— Он шевелился, миссис Пэддок, — выдавила Шэрон. — Клянусь вам, он шевелился и со мной говорил!

— Ну, будет, деточка моя, будет, — успокоительно твердила миссис Пэддок.

— Я не сошла с ума!

— Конечно, не сошла. Конечно.

Хотела бы я быть в этом уверена, подумала Скалли.

— Просто тебе показалось…

Чем в подобных случаях «спятила» отличается от «показалось», подумала Скалли, хотела бы я знать.

Подошел Пит Калгани.

— Шэрон, мы позвонили твоим родителям, — сказал он, глядя на девочку сбоку не только безо всякого сочувствия, но с каким-то непонятным, почти болезненным любопытством. — Твой отец приедет за тобой.

Шэрон, не оборачиваясь к учителю и по-прежнему глядя в стену, медленно поставила на стол опустевший стакан. Блестящая цепочка свесилась с ее запястья. Молдер напрягся. Что-то сейчас должно было произойти.

— Нет, — ровно сказал Шэрон.

— Что значит нет? Он уже выехал. Через четверть часа ты будешь дома, отдохнешь, успокоишься…

Шэрон встала.