Увидев меня, первый штурман прежде всего взглянул на часы, словно и без этого не было видно, что я очень торопилась и не задержала его ни на одну лишнюю минуту, а затем, ни слова не говоря, вернулся к своим расчётам. Мне оставалось лишь бросить взгляд на обезьянку, утешиться красотой графина и дружелюбным видом зверька и продолжить прерванную работу. Так мы и сидели больше часа, погружённые в безмолвие, а потом мистеру Форстеру вздумалось встать, налить себе из графина воды и выпить её, а когда позже я посмотрела на обезьянку, то выяснилось, что она оказалась недоступна для обозрения с того места, где я сидела. Но не будешь же вскакивать и передвигать графин в присутствии человека, который его только что трогал. Пришлось ждать удобного момента, пока он не уйдёт, и тогда выяснилось, что у моего непосредственного начальника нет никакого художественного чутья. Он не только графин поставил как попало, но даже крышку надел так, что лиана свисала куда угодно, но только не в сторону обезьянки. А подробно я об этом пишу потому, что мне сегодня несколько раз приходилось огорчаться от небрежности и мистера Форстера и мистера Уэнрайта. По-моему, они воспринимали этот графин просто как вместилище воды, но не больше. И зачем только этим сухарям дают в полёт милые красивые вещицы? Выписали бы такой графин нам с Зиной, так мы бы нашли ему лучшее применение, чем утолять жажду подобных субъектов.

Если командир несколько раз заходил к нам в рубку, то бортинженера я не видела до самого обеда, а потом лишь заметила его широкую фигуру, вошедшую в рубку. Это же неестественно до сих пор не знать в лицо своего бортинженера. Счастье ещё, что среди пассажиров его выделит синяя форма, если придётся встретиться при людях, а то получится неудобно. А вообще мир для меня сейчас сузился до размеров рубки, столовой, моей каюты да ещё, пожалуй, коридора, а всё человечество превратилось в мистера Форстера, мистера Уэнрайта, мистера Георгадзе, безмолвной горничной и безликого бортинженера. Мысли заняты только ими. Скорее бы уж познакомиться с пассажирами, а то общительному русскому человеку невмоготу в этом мире молчания и неподвижных суровых лиц. Где наши оживлённые разговоры за чашкой чая с Алексеем Афанасьевичем, Зиной, Сашей?