— Нельзя так, Юра. Я знаю, что говорю.

Сонины ладони легко дотронулись до его плеч. Когда-то давным-давно (или только вчера?!) это были две ледышки, теперь же Юра не чувствовал ни тепла, ни холода. Все окружающее было просто никаким.

— Поверь мне: так нельзя. И еще поверь: ты сам себя мучаешь. Это случается со всеми попавшими сюда — и это надо пережить, как корь или скарлатину. Переболеть. У тебя корь была?

— Не помню, — буркнул Юра. На самом деле он просто не желал вспоминать, боялся всколыхнуть слои памяти, где каждый запечатленный миг — о той жизни. Хватит с него и смутных грез в мирке, выхваченном из вечного мрака язычком мертвого пламени.

— Зря ты затащила меня сюда, — сказал он после долгого молчания. — Я думал, здесь хоть люди есть, а тут...

Юра окинул взглядом поле таких же немигающих крошечных огоньков, как его собственный. Целую вечность назад он пробовал сосчитать огоньки, но каждый раз сбивался, когда переваливал за двести тысяч. А свечек оставалось еще много-много, даже слишком много.

— И поговорить не с кем. Одни старики да дети, да и тех раз-два, и обчелся...

— А я?

Да, Соня.

Всегда рядом, с тех первых, а потому самых кошмарных минут и часов. Не очень заметная, но в то же время чрезвычайно заботливая. Иногда она чем-то напоминала Юре оставшуюся наверху маму. И как ни странно это звучит (ведь девушке не было еще семнадцати в момент расстрела), Юра был готов принять ее в качестве матери... если бы не нагота.

Он рос в тесной комнатушке такой же тесной коммуналки, где фанерные перегородки и самодельные ширмы отгораживали всех — от всех. Он любил бабушку Маню, старшую сестру и особенно маму, однако с младенчества, с тщательно заткнутых щелочек в фанере и досках, со шлепков и строгих окриков, когда пусть случайно, но не вовремя заглядываешь за перегородку твердо усвоил: на девушек и женщин разрешается смотреть лишь когда они одеты. Если же особа женского пола демонстрирует хотя бы ногу выше колена или плечи — она распущенная девка, потаскуха, вроде соседской Верки Шейкиной, которой звонить четыре раза (и плохо, что четыре, а не один, потому как ходят к ней постоянно, и у тети Клавы уже голова раскалывается от этих звонков!).