Когда дождь все-таки начался, стрелки на часах Джи показывали те же без десяти восемь.

Капли падали вниз из невидимых для Джи облаков, мерно постукивая по крыше деревянного некрашеного шкафчика для посуды. Предметом изображения послужила буколическая сценка. Паслись овечки, стояло в стожках сено, наливалась пшеница. И на этом фоне юноша, возможно пастушок, увивался вокруг девушки. В ее глазах отражалось сомнение. Цветы росли, яблоки лежали рядом с юбкой.

«Да-да, в старые добрые времена, когда... Теперь так уже не бывает, и нельзя уже... Как это удручает меня... »

Джи смотрел на картинку, и его губы медленно шевелились. Глаза затуманились.

Дождь шел не переставая. Капли бежали по стеклам; когда Джи встал со своего кресла с круглой, похожей на колесо, спинкой и посмотрел в окно, то не увидел угол дома, который закрыли от него сплетавшиеся в разные узоры струйки воды, бежавшей по стеклам.

Из деревянного бунгало обычно было видно только одно окно дома, расположенного довольно высоко на стене. Это было небольшое полукруглое окно с портьерами то ли желтого, то ли кремового цвета. Оно выходило в сад из спальной комнаты мистера Мери, Джи знал об этом, хотя никогда не входил в ту комнату.

Почти прямо под окном угол дома врезался в стену сада, в которой были пробиты коричневые ворота, здание и ограда таким образом замыкали пространство, образуя самый угрюмый и сырой участок. Давно, в то время, когда Джи еще пытался вырастить хоть что-то на этом участке, он постоянно терпел неудачи.